В.С. Собкин прослеживает, как менялась оценка «Психологии искусства» Выготского его же коллегами и последователями: от восторженного письма К.Н. Корнилова 1925 года через предисловие А.Н. Леонтьева, читавшее книгу как незрелый реактологический этап, до доклада Д.Б. Эльконина 1984 года, объявившего её началом неклассической психологии. Сопоставив архивную машинопись с изданиями 1965 и 1968 годов, автор показывает объём цензурных изъятий и разбирает, как редакторская запятая в формуле «объективно аналитический метод» отсекла заявленную самим Выготским связь с методом Фрейда. Собственный вклад автора — реконструкция метода Выготского как аналитико-синтетического единства и разбор своеобразия катарсиса. Статья републикована посмертно.
Практические выводы
- Первая профессиональная оценка — письмо К.Н. Корнилова от 12–13 октября 1925 года из семейного архива; Корнилов читал книгу как подтверждение своей реактологии.
- Объём редакторских изъятий в первой и последней главах изданий 1965 и 1968 годов — около 16 процентов; вырезали прежде всего ссылки на Троцкого и Бухарина.
- Запятая в формуле «объективным, аналитическим» у Леонтьева разрывает единый термин Выготского и снимает его собственную ссылку на Фрейда.
- Д.Б. Эльконин в докладе 1984 года разворачивает оценку Леонтьева: аффективно-смысловые образования существуют вне отдельного человека и раньше него.
- Автор реконструирует в книге триаду структурного, функционального и генетического анализа и связывает мысленный эксперимент с зоной ближайшего развития.
Шестьдесят лет оценок «Психологии искусства»: как запятая в предисловии и цензурные купюры изменили чтение Выготского
Автор: Собкин В.С.
Оригинал: Заметки по поводу «Психологии искусства» Льва Выготского: метаморфозы её оценки отечественными психологами
Год и выпуск: Вестник Московского университета. Серия 14. Психология, 2024, 47 (4), с. 297–332
DOI: 10.11621/LPJ-24-50
Кому и для какого вопроса пригодится
Статья адресована тому, кто работает с культурно-исторической традицией всерьёз: преподавателю психологии, научному руководителю, специалисту, который ссылается на Выготского и хочет понимать, на какой именно текст он ссылается. Она отвечает на неочевидный вопрос — почему «Психология искусства» десятилетиями занимала в отечественной психологии маргинальное положение «ранней, ещё не своей» работы и что именно сделало её таковой.
Практическая польза здесь не методическая, а исследовательская и, шире, профессионально-этическая. Автор показывает на документах, как формируется репутация текста: через предисловие авторитетного коллеги, через редакторскую правку, через то, в какой раздел книги вынесена авторская сноска. Для любого, кто читает классику в переизданиях, это предметный урок текстологической осторожности.
Отдельный адресат — тот, кого интересует психология искусства и переживания как таковая: вторая половина статьи содержит развёрнутую авторскую реконструкцию понятия катарсиса.
Статья републикована «Психологической газетой» посмертно, к дате рождения автора; первая публикация — 2024 год.
Что именно изучали
Это не эмпирическое исследование: выборки, измерений и статистики здесь нет и быть не может. Жанр автор определяет сам — «заметки», написанные в связи с подготовкой нового издания «Психологии искусства» и служащие содержательным каркасом редакторского предисловия. По типу работы это историко-научное и текстологическое исследование рецепции.
Предмет очерчен узко и потому продуктивно: автор разбирает оценки книги не всеми подряд, а теми, кто относил себя к ближайшим коллегам и последователям Выготского, — именно среди них книга оценивалась неоднозначно. Материал — письмо из семейного архива, предисловия, комментарии, послесловия и доклады, сам текст Выготского, а также сопоставление архивной машинописи с печатными изданиями.
Предыстория работы описана подробно. Более десяти лет назад дочь Выготского Г.Л. Выгодская и внучка Е.Е. Кравцова предложили автору подготовить первый том задуманного ими шестнадцатитомного собрания сочинений и напечатать «Психологию искусства» без внесённых при первых изданиях купюр, передав ему семейный архив. Материала по искусству оказалось на два тома; первый, «Драматургия и театр», вышел в 2015 году, после чего проект остановился — ни один из остальных задуманных томов не вышел. Работа возобновилась по приглашению Издательства МГУ; текстологическая подготовка велась совместно с Е.И. Ташкеевой: восстановление изъятых фрагментов, сверка цитат, атрибуция авторов, расширение библиографии.
Что обнаружили
- Первая профессиональная оценка — письмо К.Н. Корнилова, директора Психологического института и старшего на двадцать лет коллеги, написанное 12 октября 1925 года, накануне защиты, когда Выготский лежал в больнице. Оно приведено целиком. Корнилов пишет о смене обращения — «я бы назвал Вас обычным словом “многоуважаемый”, но теперь мне хочется сказать так, как этого просит всё моё существо — “дорогой”», — признаётся, что читал «с большим напряжением» и «не улавливаешь, куда Вы ведёте своего читателя», и заключает: «Неделю я сидел над Вашей работой, учась у Вас трактованию эстетической реакции». Но читает он книгу как реактолог: как подтверждение собственного закона однополюсной траты энергии. Тот же реактологический ключ, отмечает автор, воспроизвёл М.Г. Ярошевский в послесловии к переизданию 1989 года.
- Вступительная статья А.Н. Леонтьева к изданиям 1965 и 1968 годов задала канон чтения на десятилетия: в книге Выготский «говорит своё часто не своими ещё словами», в ней «не были преодолены элементы “реактологического” подхода». Автор показывает, что такая рамка удобно объясняла и сам факт неиздания книги при жизни, и её положение в корпусе.
- Текстологический результат: сопоставление с архивной машинописью показало, что объём редакторских изъятий в первой и последней главах составляет около 16 процентов, а вырезаны прежде всего ссылки на Троцкого и Бухарина; одна из купированных цитат в статье восстановлена. Из заглавия начиная с 1965 года исчез подзаголовок «Анализ эстетической реакции», присутствующий в архивном оригинале. Издание 1968 года готовилось по чистовой машинописи с правкой самого Выготского, обнаруженной в архиве С.М. Эйзенштейна.
- Центральная находка о методе — пунктуационная. Выготский писал «объективно аналитический метод» без запятой, единым термином; у Леонтьева появилось «объективным, аналитическим», и автор, поминая «казнить нельзя помиловать», показывает, что запятая разрывает термин и снимает прямую перекличку с объективно-аналитическим методом Фрейда. При этом собственная сноска Выготского — «Сходным методом воссоздаёт З. Фрейд психологию остроумия…» — в изданиях вынесена в комментарии в конце книги, куда читателю надо пролистать пятьсот страниц.
- Доклад Д.Б. Эльконина 1984 года (опубликован в 1989-м) разворачивает оценку на противоположную: «Психология искусства» — не преддверие, а начало неклассической психологии. Ключевая формулировка: первичные формы аффективно-смысловых образований сознания существуют объективно вне каждого отдельного человека и раньше, чем индивидуальные. Автор сводит это к формуле: природа психологических закономерностей лежит не внутри, а вовне.
- Линию продолжает А.А. Пузырей (1986) с трактовкой художественного произведения как «ловушки» для психики, опираясь на слова самого Выготского о лирическом стихотворении как эксперименте; автор развивает это до образа произведения как «машины чувств», усилителя психологических возможностей.
- Собственная реконструкция метода даётся в четырёх ходах: двойная позиция читателя-критика, который сам должен был пережить катарсис и остаться с текстом один на один (текст — «нотная запись» партитуры смысловых переживаний, которую надо не прочесть, а сыграть); профессиональная художественная критика как работа культурного посредника, переводящего смыслы в значения; мысленный эксперимент, где переменными служат деформации текста, а результатом — сдвиги собственного переживания исследователя; и программа эмпирической части — движение от басни к новелле и трагедии, прочитанное автором как филогенез эстетической реакции. Вывод: в книге уже имплицитно присутствует триада структурного, функционального и генетического анализа, неотделимая от психотехники восхождения от абстрактных значений к смыслам.
- Разбор катарсиса: одновременность взрыва аффективных противоречий и чувства гештальт-завершённости — «завершением взрыва является состояние гармонии». Автор различает симпатическое вчувствование (страдание вместе с героем) и содействующий аффект (страх за героя, который сам не знает об угрозе), подчёркивая, что в обоих случаях зритель выплакивает собственное горе. Культурная «норма» переживания собирается из определения Аристотеля, гётевского понимания катарсиса как умиротворяющей завершённости между состраданием и страхом и трёх пушкинских формул: «Над вымыслом слезами обольюсь», «Нас возвышающий обман» — с добровольностью этого обмана, подкреплённой репликой Таирова о театральном билете как договоре об обмане, — и «истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах», где автор аккуратно разводит пушкинское «предполагаемых» и станиславское «предлагаемых».
Что из этого следует — и не следует
Главный вывод автора: расхождения в оценках книги ближайшими коллегами Выготского — не курьёз истории, а указание на живое напряжение внутри самого культурно-исторического подхода; он прямо выражает надежду, что эти различия помогут увидеть «зону ближайшего развития» подхода сегодня. Практически из статьи следует конкретное требование к работе с источником: ссылаться на «Психологию искусства» по изданиям 1965 и 1968 годов означает работать с текстом, прошедшим идеологическую правку и снабжённым рамкой чтения, которую задал не автор.
Второй содержательный результат — реабилитация термина: «объективно аналитический метод» у Выготского не сводится ни к объективности в реактологическом смысле, ни к аналитичности в обычном; это аналитико-синтетическое единство, где анализ обращён на произведение, а синтез — на переживания и смыслы читателя.
Чего статья не утверждает и чего из неё выводить не следует. Она не объявляет предисловие Леонтьева фальсификацией и не сводит его позицию к идеологическому давлению: автор разбирает смену социокультурного контекста и теоретических ориентиров как содержательный сдвиг от реактологии к деятельностному подходу. Она не даёт готовой методики анализа художественного текста — психотехника показана, по признанию автора, лишь на конкретных примерах и не раскрыта во всей полноте. И она не претендует на полноту обзора рецепции: автор сам оговаривает, что круг рассмотренных авторов далеко не полон и что он ограничен рамками статьи, а проблемы очерчены «лишь общим абрисом» и «хотя бы в первом приближении». Вопрос о том, почему читатель плачет над вымышленной ситуацией, автор оставляет открытым, называя гамлетовский вопрос о Гекубе всё ещё ждущим психологического разрешения.
Ограничения
Автор называет ограничения прямо: круг рассмотренных авторов неполон из-за объёма статьи; проблемы даны общим абрисом и в первом приближении; психотехника метода раскрыта не полностью, а на отдельных примерах. Об оценке объёма цензурной купюры он замечает, что судить о её «незначительности» не берётся.