Десятилетнее наблюдение за детьми, пережившими захват школы в Беслане в дошкольном и младшем школьном возрасте, построено на ежегодном обследовании проективными рисуночными методиками. Авторы вводят различение двух видов страха: страх «угрозы» — направленный на источник опасности, и страх «последствий» — направленный на предвосхищаемый результат её реализации. Главный результат: при почти одинаковой картине в первый период группы расходятся к четвёртому-пятому году, причём у бывших заложников преобладает страх последствий, у свидетелей — страх угрозы, и именно у свидетелей выраженность страха к подростковому возрасту доходит до уровня сравнения. Угасание страха оказалось нелинейным, с повторным подъёмом в середине наблюдения. Часть статистических формулировок в тексте противоречива и требует сверки по оригиналу.
Практические выводы
- Схожая симптоматика в первый год не предсказывает дальнейшего: группы расходятся только к четвёртому-пятому году наблюдения
- Угасание страха нелинейно: после спада следует повторное обострение, а затем ещё один подъём к десятому году
- Внешнее спокойствие при сигналах тревоги у бывших заложников авторы читают не как благополучие, а как амбивалентность к угрозе
- Признаки нарушения целостности изображения авторы отказались трактовать как регресс: успеваемость таких детей была хорошей
- Массовая травма меняет социальную ситуацию развития всех детей сообщества, а не только непосредственных участников события
Страх «угрозы» и страх «последствий»: десятилетнее наблюдение показало разную динамику у бывших заложников и свидетелей теракта
Авторы: Брофман В.В., Мастеров Б.М., Текоева З.С.
Оригинал: Место страха в картине детской психотравмы: особенности выражения страха «угрозы» и страха «последствий» в рисунках детей, переживших теракт (лонгитюдное исследование последствий бесланской трагедии)
Год и выпуск: 2018, «Современное дошкольное образование», № 5(87), с. 26–37
DOI: 10.24411/1997-9657-2018-00019
Кому и для какого вопроса пригодится
Статья нужна специалисту, который сопровождает детей после массового травмирующего события — не в первые дни, а на дистанции лет. Она отвечает на вопрос, которого не покрывают руководства по кризисной интервенции: как меняется картина страха спустя годы и почему видимое благополучие одной группы детей может означать не восстановление, а иную форму переживания.
Второй адресат — психолог образовательной организации в сообществе, пережившем общее потрясение. Авторы показывают, что социальная ситуация развития меняется у всех детей сообщества, а не только у непосредственных участников события, и что рекомендация «вернуться к рутине» в такой ситуации может оказаться невыполнимой, потому что нездоров и сам социум.
Третий повод — методический: работа показывает, как строится длительное наблюдение на проективном материале, где берутся критерии оценки и зачем нужна экспертная процедура.
Что именно изучали
Работа выросла из практической помощи детям, начатой сразу после захвата школы в Беслане в 2004 году; исследовательская часть началась через год с выделения группы риска среди младших школьников. Ежегодное обследование велось серией проективных рисуночных методик — «Человек», «Семья», «Дом, дерево, человек», «Несуществующее животное» и несколько авторских методик, включая трёхчастную методику про дорогу в школу и двухчастную про желаемый и нежеланный сон, — плюс наблюдение и сбор сведений от учителей и родителей.
В общей выборке 210 детей, переживших теракт в дошкольном и младшем школьном возрасте: 115 бывших заложников и 95 свидетелей, у которых наблюдалась схожая симптоматика. Для детального анализа из общего массива случайным образом отобраны материалы 40 детей — по 20 из каждой группы, — участвовавших в обследовании во все годы. Рисунки оценивались экспертами по критериям, часть которых взята из литературы, часть выделена экспертной группой на материале этого случая; применялись t-критерий Стьюдента и дисперсионный анализ. Сами перечни признаков и процедура их оценки остаются в оригинале.
Ключевое различение, введённое авторами: страх «угрозы» направлен на источник опасности и проявляется в сюжетах нападения, фигурах и атрибутах угрозы и защиты; страх «последствий» направлен на предвосхищаемый результат реализации угрозы — сюжеты катастрофы и разрушения, признаки нарушения целостности изображения, депрессивные мотивы, а также противоположный им мотив наделения героя сверхсилой.
Что обнаружили
- Выраженность признаков страха угасала нелинейно. Пик приходится на первый год обследования, затем следует снижение и повторное обострение к четвёртому-пятому году, после чего резкий спад; к десятому году выраженность снова растёт, но остаётся заметно ниже исходной.
- В первый период картина у заложников и свидетелей была сходной, а различия начали нарастать с четвёртого-пятого года наблюдения.
- Устойчивое соотношение по видам страха: у бывших заложников преобладает страх последствий, у свидетелей — страх угрозы. У заложников это соотношение сохраняется и в младшем школьном, и в подростковом возрасте; у свидетелей в подростковом возрасте страх угрозы выражен заметно сильнее страха последствий.
- У свидетелей уровень посттравматического страха к концу подросткового возраста в целом доходит до значений групп сравнения из других городов, то есть последствий травмы авторы у них уже не обнаруживают. При этом именно свидетели в младшей школе чаще давали паническую реакцию на сигналы опасности, которых в первые годы повышенной бдительности было много и по ложным поводам.
- Бывшие заложники, напротив, внешне «боялись меньше»: оставались в классе при сигналах тревоги и эвакуации, а в интервью уже взрослыми демонстрировали скорее пренебрежение к страхам. Авторы связывают это с амбивалентностью к угрозе и отмечают у части выросших участников потребность в сильных ощущениях — быстрой езде, прыжках, экстремальных занятиях. Это наблюдение они сами называют неформализуемым и говорят о нём только как о тенденции.
- Группа признаков «нарушение целостности изображения» — искажение фигуры, отсутствие частей тела, нарушение схемы тела — присутствовала в рисунках все десять лет. Первоначально её относили к показателям регресса психических функций, но, по сообщениям учителей, успеваемость детей с высокой выраженностью этих признаков была хорошей, поэтому авторы сочли её специфичной именно для этой массовой травмы, связанной с пожаром, разрушениями и телесными повреждениями.
- Объяснение различия между группами авторы строят так: у заложников посттравматическая симптоматика часто была связана с телесными последствиями и нарушениями двигательной активности, что напрямую подключает страх последствий; у свидетелей переживание было связано с атмосферой города, слухами, телевизионными картинками и потерями в кругу родных, и реализовалось через страх угрозы, который они быстрее «отработали» в играх, арт-терапии и обычной школьной жизни.
- В методике «Несуществующее животное» в обеих группах преобладал нападающий тип персонажа, но у свидетелей это преобладание статистически значимо, а у заложников — нет; у последних заметно выше доля защищающего типа, что авторы связывают с тревожностью, внутренним напряжением и пассивной защитой. Отмечен и переход: в младшем школьном возрасте персонажам чаще приписывался хищный тип питания, а в подростковом у бывших заложников животные окончательно стали травоядными.
- Социокультурный контекст авторы считают самостоятельным фактором: принятая в сообществе культура горевания, норма мужского бесстрашия и установка на молчаливое перенесение страдания усилили чувство вины взрослых и повлияли на длительность выхода из кризиса.
Что из этого следует — и не следует
Практический вывод, который авторы делают прямо: степень вовлечённости определяет не столько остроту начальной реакции, сколько длительность последствий, а значит, планировать сопровождение по картине первого года нельзя. Второй — видимое отсутствие страха у части детей не равно восстановлению и требует отдельного внимания. Третий — помощь после массового события адресуется всему сообществу детей, а не только тем, кто был в эпицентре.
Чего из статьи не следует — переноса этих закономерностей на другие события и группы. Это описание одного случая массовой травмы с его собственной спецификой (пожар, разрушения, телесные последствия) и в конкретном этнокультурном контексте, который авторы сами называют влияющим фактором. Основной материал — проективные рисунки в экспертной оценке; такой метод не даёт диагноза и не измеряет уровень страха в единицах, сопоставимых между исследованиями. Наблюдения о поведении выросших участников авторы отдельно помечают как неформализованные.
Есть и трудность со статистикой в самом изложении: сообщение о том, что влияние внутригруппового и межгруппового факторов не имеет достоверной значимости (F=1,747; p=0,142), сопровождается выводом о различиях в динамике страха и отдельно приведённым p<0,0001 без указания, к какому сравнению он относится. Как написано, вывод из этого результата не следует. Числовые результаты и соотношение показателей стоит сверять по полному тексту статьи и таблицам, которые в публикации не воспроизведены.