Исследование сравнивает две группы студентов с тяжёлым кризисным опытом — тех, у кого были суицидальные действия, и тех, у кого были только суицидальные мысли, — чтобы уточнить, какие факторы связаны именно с переходом от мыслей к действиям. Различия обнаружены в структуре родительской семьи, опыте насилия в детстве, наличии диагностированных психических расстройств и в наборе способов совладания со стрессом: у группы с попытками почти нет здоровьесберегающих альтернатив интернету и игре. Защитные мотивы авторы делят на мотивы страха и мотивы надежды; выборка мала (50 человек), дизайн одномоментный, поэтому результаты авторы сами называют основанием для гипотез, а не для выводов о причинах.
Практические выводы
- Студенты с суицидальными действиями реже росли в полной семье (37,5% против 67,6%) и чаще сообщали о насилии и угрозах изгнания из дома в детстве
- Диагностированные психические расстройства в группе с попытками — у 43,8% против 5,9% в группе только с мыслями
- Наличие попытки положительно связано с геймингом (0,41) и временем в интернете (0,37), отрицательно — с прогулками (−0,31) и физкультурой (−0,28)
- Удерживающие мотивы распадаются на две группы — страх (причинить боль близким, ответственность за кого-то) и надежда на изменения в будущем
- Образ будущего различает группы: в группе с действиями часты ответы о невозможности увидеть себя в будущем, в группе сравнения таких ответов нет
Что отличает студентов с суицидальными действиями от студентов только с суицидальными мыслями: семейный опыт, психическое здоровье и репертуар совладания
Авторы: Батлук Ю.В., Красько Е.Л., Лаская Д.А., Розанов В.А., Шаболтас А.В.
Оригинал: Психологические корреляты риска и протективные факторы суицидального поведения студентов вузов: изучение опыта проживания кризисных ситуаций
Год и выпуск: 2025, № 4
Кому и для какого вопроса пригодится
Специалистам психологических служб, работающим с подростками старшего возраста и молодыми взрослыми, и тем, кто участвует в профилактике в образовательной организации. Статья отвечает на вопрос, который в профилактике обычно теряется: чем группа, дошедшая до действий, отличается от группы, у которой есть тяжёлые мысли, но действий не было, — и какие мотивы люди сами называют удерживающими. Для школьного психолога результаты не переносятся напрямую (выборка студенческая, работа ведётся вузовскими службами), но логика различения идеации и перехода к действию и перечень удерживающих мотивов применимы к построению разговора и маршрутизации.
Отдельная оговорка: материал касается суицидального поведения, работа с таким риском требует протокола организации, участия профильных специалистов и информирования законных представителей несовершеннолетнего. Аннотация не является руководством по оценке риска.
Что именно изучали
Задача — уточнить, какие факторы связаны с возникновением суицидальных мыслей, а какие — с переходом от мыслей к действиям, в рамках подхода «от идеации к действию», и выявить защитные факторы, которые сами участники называют удерживающими.
Выборка: 50 студентов вузов Санкт-Петербурга, набранных в 2024 году через студенческие сообщества и психологические службы вузов, все с тяжёлым кризисным опытом; преобладают девушки, средний возраст 21 год, большинство приехали из других регионов. Группы сравнения выделены внутри выборки: 16 человек с суицидальными действиями (включая прерванные и остановленные попытки) и 34 человека только с суицидальной идеацией.
Процедура: очное полуструктурированное интервью с опросником неблагоприятного детского опыта ACE-IQ в российской адаптации и Колумбийским протоколом оценки тяжести суицидального риска (C-SSRS), плюс вопросы о преодолении кризисов и о способах совладания с академическим стрессом. Протокол одобрен этическим комитетом, при необходимости участникам оказывалась дополнительная психологическая помощь. Записи интервью анализировались контент-анализом, группы сравнивались параметрическим и непараметрическим критериями, связи оценивались корреляционным анализом.
Что обнаружили
Семья. В группе с суицидальными действиями значимо меньше выросших в полной семье (37,5% против 67,6%) и больше выросших с отчимом или мачехой (18,8% против 2,9%). Чаще сообщалось о близких, но конфликтных отношениях с матерью и о том, что отец не жил вместе с ребёнком. Значимо чаще участники этой группы сообщали, что были свидетелями физического насилия в семье, сами подвергались физическому насилию и что близкие угрожали выгнать их из дома или выгоняли.
Здоровье и обращение за помощью. Диагностированные психические расстройства в группе с действиями отмечены у 43,8% против 5,9% в группе сравнения; соматические хронические заболевания — 56,3% против 41,2%. К психологам обращались 62,5% против 26,5%, тогда как участники без суицидальных действий чаще справлялись с кризисом самостоятельно. Эпизоды самоповреждений за последние 12 месяцев отмечены у половины группы с действиями и у 38,2% группы сравнения.
Представления о себе и о будущем. По материалам интервью, самоописания в группе с суицидальными действиями чаще содержали самокритику, негативное самоотношение и отсутствие самоопределения, а на вопрос о будущем участники часто отвечали, что не видят себя в нём или что думать о будущем слишком тяжело. В группе сравнения таких ответов не встретилось: там себя описывали через социальные роли — настоящие или будущие, — а критика в свой адрес чаще сопровождалась сочувствием к себе; будущее описывалось через профессиональную самореализацию, отношения, семью.
Факторы риска по материалам интервью авторы сводят к трём группам: когнитивные (убеждение в собственной «недостаточности» и невозможности это изменить, ощущение бессмысленности, почти всегда вместе с одиночеством), эмоциональные (апатия и измотанность, с одной стороны, обида, злость и ненависть — с другой, а также отверженность, ощущение себя обузой, душевная боль) и ситуационные, почти все связанные с семьёй: изменение её структуры, конфликты, насилие, высокие родительские требования или эмоциональное отвержение; реже — буллинг, потеря друзей, романтические отношения, состояние здоровья.
Удерживающие мотивы делятся на две группы. Мотивы страха: прежде всего страх причинить боль близким, затем страх смерти и боли, страх последствий, если попытка не завершится смертью, а также чувство ответственности за младших сиблингов или домашних животных. Мотивы надежды: ожидание положительных изменений, понимание, что состояние временное, интерес к тому, что будет дальше. Помогающими названы также хобби и присутствие людей, «которым не всё равно».
Совладание с академическим стрессом. В группе с попытками на первом месте интернет, затем сон и еда; значимо чаще, чем в группе сравнения, использовались телевизор, интернет и компьютерные игры. В группе без действий наряду с интернетом и сном заметно чаще встречались прогулки и физическая активность. Корреляции с фактом попытки: игры 0,41, интернет 0,37, телевизор 0,29 — положительные; прогулки −0,31 и физкультура −0,28 — отрицательные.
Что из этого следует — и не следует
Авторы делают вывод, что факторы риска идеации и факторы перехода к действию различаются, а значит, профилактика не должна сводиться к выявлению «мыслей»: в группе риска действий на первый план выходят семейный анамнез, включая жестокое обращение, психическое расстройство в анамнезе и обеднённый, замещающий репертуар совладания. Удерживающие мотивы страха и надежды они предлагают использовать как опору для программ превенции.
Чего из этого не следует. Дизайн одномоментный, выборка мала и набрана через психологические службы и студенческие сообщества — причинно-следственные выводы невозможны, а частота обращений к психологу в группе с попытками сама может быть следствием способа набора, что авторы признают прямо. Различия между группами описаны уровнями значимости без размеров эффекта и доверительных интервалов, при 16 и 34 наблюдениях; связи между копингом и попыткой не означают, что игры или интернет повышают риск — вероятнее, что обе стороны отражают общий дефицит доступных способов восстановления. Наконец, это выборка людей с уже тяжёлым кризисным опытом, а не студенты вообще, поэтому проценты нельзя читать как распространённость.
Черновик требует экспертной сверки чисел. В описании выборки сказано, что девушек 46 из 50, но их доля указана как 87% (46 из 50 — 92%), а доли приезжих, иностранных и петербургских студентов (67,9%, 13,2% и 18,9%) не дают целого числа человек при N = 50. В разделе обработки данных ранговая корреляция названа критерием Пирсона — это разные коэффициенты, и по тексту непонятно, какой применялся. В корреляционной таблице для переменной «наличие суицидальной попытки» указано N = 16, хотя корреляция считается по всей выборке из 50 человек.
Ограничения
Авторы называют ограничениями преобладание девушек в выборке — по их словам, это отражает состав тех, кто обращается за психологической помощью, — а также объём выборки и кросс-секционный дизайн, которые не позволяют определить причинно-следственные связи и дают лишь основания для гипотез.